На то и волки - Страница 77


К оглавлению

77

– Не мой имидж, – усмехнулся Лалетин.

– А иные дурачки купили. И зовутся теперь ворами в законе, взбздыкнутые… Во всем должен быть порядок. И пока ты этот порядок уважаешь, ни одна сволочь не позволит тебя опустить. И не посмеет. Не ради тебя даже, а ради порядка, потому что на нем жизнь держится… Короче. Бери билет и лети в белокаменную. Пойдешь к Карему Бароеву.

– «Интернационал»?

– Он. Ну, открывает человек рабочие заседания своих структур гимном СССР, прихоть у него такая… Почему бы и нет? У каждого свои прибамбасы… Карем в московской мутной водичке плавает, что твоя акула. И стоит повыше нас с тобой на парочку порядков. Если против тебя работает какая-то столичная гнида, «Интернационал» ее вычислит, он это умеет. Не на халявку, разумеется. Что-то он от тебя потребует, ему как раз нужен человек твоего полета, имей в виду. Но насколько я могу судить, от его просьб всегда бывает прибыль. Пора тебе выходить на орбиту повыше, да и мне тоже… Ну, отправил я своего пацана в Кембридж, а ты – свою Элку, но это ж не достижения, а проза жизни… В губернаторы не думаешь подаваться? У нашего обаяшки срок кончается.

– Мне бы сейчас разобраться с этими наездами…

– Одно другому не мешает, – сказал Фрол. – Докушать Беса, разобраться с наездами – это опять-таки проза. А поэзия как раз и заключается в установлении надежного порядка, который бы всех устроил… или большинство, по крайней мере, всех-то довольными не сделаешь, как ты на голове ни прыгай… Решено, Кузьмич. Я «Интернационалу» позвоню прямо сейчас, в тебе-то я уверен – не забудешь старых друзей, как бы ни взлетел… А потом – у меня там полкурса института физкультуры, застоялись ляльки…

Глава четырнадцатая
Ход конем по голове

…Он в конце концов решил развеяться, а потому и выпито было немало, и отдано должное длинноногим гимнасткам (физкультурный институт недавно по новой моде переименовали в академию, но благонравнее студенточки от этого не стали), и с «испанскими товарищами», пока они еще не ужрались в полном восторге от сибирской экзотики, удалось провести парочку перспективных разговоров. Голова, правда, была почти что ясная, за четыре часа перелета прояснилась окончательно, и в самолете он не выпил ни капли из того, что щедро носили обходительные стюардессы бизнес-салона. Два телохранителя не пили по должности.

У трапа поджидали полдюжины разнокалиберных иномарок – но его машины здесь не было, Кузьмич был уверен в себе и без таких прибамбасов, отличавших скоробогатенькую молодежь – а посему вместе с двумя своими ореликами демократично проехал в общем автобусе до серого здания аэропорта и под вывеской «Выход в город» сразу увидел своего человека, выполнявшего здесь, в столице, кучу разнообразнейших функций. А рядом с ним, так, что сразу становилось ясно – они вместе, – стоял другой, лет тридцати, молодой славянский бизнесмен с рекламы какого-нибудь «Фак-инвеста», как две капли. Под ложечкой что-то непонятно ворохнулось, и Лалетин выругал себя – не стоит уподобляться пуганой вороне, право… Ничего еще не решено, мы жилистые…

Незнакомец пружинисто шагнул вперед:

– Господин Лалетин? Очень приятно, – он держался вежливо и светски-отстраненно, видно было, паренек вымуштрованный. – Карем просит вас в машину. Ваши люди могут поехать следом.

И повернулся в сторону выхода, вежливо посторонившись. Кузьмич шел следом, как ни в чем не бывало, хотя и удивлялся немного тому, что таинственный для многих «Интернационал» решил прибыть в аэропорт самолично. Впрочем, потому он и считался таинственным, что действия его, по слухам, предсказать было в большей части невозможно…

Он искал взглядом что-то роскошное – но молодой человек уверенно повел его к черному, чуть старомодному и не особенно большому автомобилю. Рядом был припаркован темно-коричневый «Мерседес», шестисотка, опять-таки не самой последней модели – все дверцы распахнуты, четверо элегантных молодых парней стоят, повернувшись лицами в разные стороны, так, чтобы перекрывать взглядами все разбитое на невидимые секторы окружающее пространство, – и Лалетин повторил про себя любимую поговорку Данила: «У каждой Марфушки – свои игрушки…»

Молодой человек захлопнул за ним дверцу, сел рядом с шофером, отделенным от пассажиров темно-матовой стеклянной перегородкой.

– Значит, вы и есть сибирский «платиновый леший»? – чуть улыбнувшись, сказал Карем. – Изящно придумано…

Меж ног у него стояла темно-коричневая трость с набалдашником в виде точной копии старинного боевого топора. Карем тихонько постучал концом в перегородку, и черная машина почти бесшумно тронулась с места. Следом вырулил «Мерседес», и Кузьмич, как ни старался, не усмотрел других, кроме своего пристроившегося в хвосте «Шевроле».

Карем, должно быть, понял.

– Это все, – кивнул он. – Четыре человека – вполне достаточно для любых дорожных случайностей, а от снайпера не способны уберечь и сорок четыре… даже сорок сороков, как вы, русские, когда-то говорили. Курите, бога ради. Невысказанные вопросы у вас, конечно, есть… Я приехал за вами сам оттого, что безопаснее всего беседовать по дороге, в автомобиле. Этот портрет Сталина висит здесь не только потому, что я уважаю его как великого и страшного Императора. Я курд, Иван Кузьмич. Гордая, храбрая и чуточку невезучая нация – когда-то один из наших даже стал султаном, вы его знаете как Саладина, но собственного государства нам это не дало, его нет до сих пор, хотя я надеюсь дожить… Только Иосиф Виссарионович впервые в истории создал курдское государство. Увы, просуществовало оно недолго, и все же это было государство… Что еще? Машина?

77